http://russian.kiev.ua/books/florinsky/separatism/separatism2.shtml

Т.Д. ФЛОРИНСКИЙ:
"Малорусский язык и “украiнсько-руський” литературный сепаратизм"

II
Племенное единство великорусов, малорусов и белорусов
и общерусский литературный и образованный язык

Бесспорно, язык представляет собой одну из важнейших и наиболее характерных особенностей в ряду других черт, которыми обыкновенно определяется каждая этническая особь человеческого рода. Народы различаются между собой прежде всего по языку и на основании большего или меньшего сходства своей разговорной речи распределяются в те или иные этнические группы. С этой стороны близкое племенное родство великорусов, малорусов и белорусов, как уже было разъяснено выше, не подлежит никакому спору: современная наука точно установила факт целости и единства всех русских наречий в смысле принадлежности их к одной и той же лингвистической категории — русскому языку. Но столь же несомненно единство всех трех ветвей русского народа в отношении других этнических черт, как-то: народных преданий, повестей, сказок, поверий, песен, обрядов, быта семейного и общественного, свойств физических и душевных и т. п. Конечно, каждая из русских народностей во всех этих отношениях представляет и свои индивидуальные черты, так как иначе нельзя было бы и говорить о существовании каких-либо разновидностей данного народа или племени; но вместе с тем у великорусов, малорусов и белорусов наблюдается такое множество общих этнических особенностей, что на все три народности нельзя смотреть иначе как на части одного целого — русского народа. Последнее положение давно уже стало аксиомой в жизни и науке. Не признают его только некоторые галицкие ученые и публицисты и наши украйнофилы, желающие видеть в великорусах и малорусах непременно два совершенно самостоятельных и резко отличающихся между собой народа. К ним примыкает и г-н Михальчук, выступивший на страницах “Киевской старины” с опровержением данного положения, в котором он видит не более как мое личное “усмотрение”. Господин критик рекомендует моему вниманию статью Н. И. Костомарова “Две русские народности”, в которой, по его словам, “покойный историк устанавливает столь глубокие разницы в историческом, бытовом и психологическом отношениях между сказанными двумя русскими народностями, что они доходят почти до полного контраста между ними и едва ли в такой степени встречаются между народностями других отраслей славянского племени”. Затем г-н Михальчук ссылается на статьи профессора Д. Н. Анучина4 “Великорусы” и “Малорусы” (в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона), в которых говорится о физических и этнографических отличиях малорусов от великорусов, и, наконец, отмечает факт проявления “типических черт в высокой степени оригинальной и резко очерченной индивидуальности народной в событиях всей исторической жизни южнорусского народа, от самого ее начала и до настоящего времени”.

Однако, присматриваясь ко всем данным, на которые ссылается г-н К. Михальчук, и даже допуская, что они соответствуют действительному положению дела и лишены всякой субъективной окраски (что едва ли так), я не могу не поставить такого вопроса: какой же, собственно, вывод вытекает из этих данных? Да никакого другого, кроме следующего: малорусы не совсем то, что великорусы; великорусы не совсем похожи на малорусов; каждая из этих ветвей русского народа представляет свои любопытные этнографические особенности. Но этого вывода ведь никто и не отрицает; никто и не оспаривает факта известного разнообразия в русском племенном типе. Дело лишь в том, что такое разнообразие нисколько не мешает единству русского народа. Ведь абсолютного единства и не существует в природе; оно всегда заключает в себе и элементы разнообразия. Например, никому и в голову не придет отрицать единство данной семьи потому, что одни члены ее имеют светлые волосы, другие — темные, одни с большою охотой занимаются музыкой, пением или литературой, а другие предпочитают более практическую деятельность, одни отличаются более ровным и спокойным характером, другие, напротив, вспыльчивы и раздражительны и т. д. Вот такого единства в разнообразии не понимают или не хотят понять сторонники украйнофильских тенденций. Но в ошибочности их взглядов легко убедиться, если, оставив в стороне великорусов и малорусов, обратить внимание на другие славянские народы, например на поляков, чехов, болгар, сербо-хорватов. В среде каждого из этих народов мы встречаемся с не меньшим этническим разнообразием, чем в среде русского народа. Так, мазуры, слезаки, горали не только по своим наречиям, но и по физическому типу и душевным особенностям, и по образу жизни, и по обычаям значительно отличаются от малополян и великополян, и, однако, никто не сомневается в том, что все эти народности составляют один польский народ. Еще более характерных этнографических отличий находим между типическими разновидностями сербохорватского народа — сербами королевства и черногорцами, далматинцами и босняками, приморскими хорватами и славонцами. Равным образом и мораване, особенно наиболее типические представители их — валахи и ганаки, не совсем похожи на западных чехов и тем не менее составляют с ними одно этническое целое. Значительное разнообразие в отношении языка, обычаев, одежды, образа жизни, психических особенностей представляют славянские племена восточной половины Балканского полуострова, обитатели Родоп и долины Марицы, Балкан и Придунайской Болгарии, окрестностей Витоша и Рыла, и, несмотря на все эти частные этнические отличия, все эти племена признаются разновидностями одного и того же болгарского народа.

В частности, по поводу ссылки на статью Н. И. Костомарова “Две русские народности” считаю нужным сделать следующее замечание. Предложенная в этой статье характеристика двух отраслей русского народа, на мой взгляд, отнюдь не дает основания заключать о “почти полном контрасте между ними”, как это представляется г-ну Михальчуку. Напротив, мне всегда казалось, что этнические, бытовые и психические черты, которые покойный историк присваивает каждой из русских народностей, взаимно дополняют одни другие и в своей совокупности служат для характеристики цельного русского этнического типа. Так, между прочим, смотрел на дело величайший и гениальнейший из малорусов Н. В. Гоголь. В письме к А. О. Смирновой5 в 1844 году он пишет: “Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом ваших рассуждений и споров с другими. На это вам скажу, что я сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, — явный знак, что они должны пополнять одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве” (Цит. по: Петров Н. И. Очерки украинской литературы XIX столетия. Киев, 1884. С. 201). Во всяком случае, Н. И. Костомаров, противопоставляя малорусов великорусам, говорит отнюдь не о двух обособленных народах, а о двух русских народностях, то есть о двух разновидностях русского народа, между которыми признает самую тесную связь и близкое племенное и культурное родство. Это видно особенно ясно из другой его работы, помещенной в том же (первом) томе “Исторических монографий и исследований”, где находится и упомянутая статья “Две русские народности”. Я разумею его “Мысли о федеративном начале Древней Руси”. Установив положение, “что в первой половине нашей истории, в период удельно-вечевого уклада, народная стихия общерусская является в совокупности шести главных народностей (южнорусской, северской, великорусской, белорусской, псковской и новгородской)”, автор затем говорит: “Теперь следует нам указать на те начала, которые условливали между ними связь и служили поводом, что все они вместе носили и должны были носить название общей Русской земли, принадлежали к одному общему составу и сознавали эту связь, несмотря на обстоятельства, склонившие к уничтожению этого сознания”. Этими началами, по мнению Н. И. Костомарова, были происхождение, быт и язык, единый княжеский род, христианская вера и единая церковь (Исторические монографии и исследования. Т. 1. 1863. С. 24) .

Итак, этническое единство великорусов, малорусов и белорусов составляет неоспоримый факт, факт науки и жизни, отрицание которого на страницах ученого журнала нужно считать по меньшей мере странным недоразумением. При этом особенно важное значение имеет то обстоятельство, что племенное единство русских народностей не только существует как явление природы, которое может быть предметом ежедневного наблюдения и изучения, но всегда жило и живет в сознании самих народностей. Крепко было это сознание в Древней Руси, не заглохло оно в тяжелые века политического разобщения русского севера и юга и ярким пламенем вспыхнуло в XVII веке, когда в эпоху Богдана Хмельницкого облегчало слияние Малой и Великой Руси в одно государство. Наконец, и в настоящее время племенное единство живо сознается всеми ветвями русского народа, не исключая и зарубежной Руси (Галицкой, Буковинской и Угорской), находящейся в крайне тяжелых условиях политического и национального существования.

Крепости сознания племенного единства как у великорусов, так и у малорусов и белорусов содействовало и содействует единство веры и связанная с этим общность многих основных начал образованности.

Факт этнического единства всех ветвей русского народа — великорусов, малорусов и белорусов — сам по себе, независимо от политических причин и обстоятельств, предполагает единение всех их в одном общем литературном и образованном языке. В этом отношении русский народ должен был следовать тому общему закону культурного развития, которому следовали и другие великие народы Европы старого и нового времени — греки, римляне, французы, немцы, англичане и итальянцы, — создавшие свои общие литературные языки, которые с течением времени получили мировое значение. Внешние политические обстоятельства только содействовали естественному ходу вещей, намечая пути и направления, по которым должно было двигаться великое дело создания книжного единения для всех частей русского народа. Сплочение в одном могущественном государстве всех разновидностей русского народа (за исключением трех с половиной миллионов австро-угорских малорусов) облегчило и узаконило образование общего для всех них литературного языка.

В настоящее время русский народ и обладает таким общим литературным языком, которому с полным правом присвояется название общерусского. Все ветви русского народа одинаково им пользуются как языком школы, науки, литературы и общественной жизни. Только среди трех с половиной миллионов малорусов Галицкой, Буковинской и Угорской Руси наблюдаются более или менее значительные помехи широкому употреблению нашего общерусского литературного языка, но и там он имеет немало своих почитателей и сторонников. Зато значение общерусского языка распространяется далеко за пределы этнографической Руси. Служа органом богатой научной и художественной литературы, снискавшей себе известность и уважение у величайших культурных народов Западной Европы, он исполняет роль языка образованного у многочисленных нерусских народов, входящих в состав Русского государства, все более привлекает к себе внимание южных и западных славян и по площади распространения не уступает ни одному другому мировому языку.

Развитие общерусского литературного языка имеет свою длинную историю, главные фазисы которой находят себе соответствие в тысячелетнем ходе политической и культурной жизни русского народа. Русский книжный и образованный язык создавался постепенно в течение длинного ряда столетий, при живом участии всех ветвей русского народа, из которых каждая внесла из своего диалектического разнообразия свою лепту в общерусскую духовную сокровищницу. В древнем периоде (X—XIV века) в письменности господствовал язык церковнославянский, или так называемый славяно-русский язык, служивший одним из главных средств культурного единения дробных русских племен, мелких княжеств и народоправств. Только в памятниках из сферы юридической и государственной выступает в более чистом виде живая народная речь, притом с различными диалектическими оттенками. Однако в этот период ни один из областных диалектов не получил гегемонии над прочими и не возвысился до роли самостоятельного языка. Зато между всеми ними поддерживался самый живой и непрерывный взаимный обмен. В среднем периоде (XV—XVII века), когда Русь в политическом отношении делилась на две половины — восточную и западную, московскую и польско-литовскую, — в каждой из половин сохраняет свое значение языка литературного язык церковнославянский, но рядом с ним развиваются и к концу периода получают условную устойчивость два особых, довольно искусственных книжных языка — восточнорусский и западнорусский. Сходство между ними заключается в том, что и тот и другой содержали в себе значительное количество церковнославянизмов, а различие состояло в том, что в западнорусском языке к церковнославянским элементам примешивались, кроме многочисленных полонизмов, элементы народных говоров — то белорусских, то червоннорусских, то украинских, причем последние в конце концов возобладали, а в восточнорусском церковнославянская основа речи была испещрена элементами живых великорусских говоров, преимущественно московского. Дуализм этот, однако, не мешал и в средний период известному взаимодействию областных говоров, так что не было полной обособленности между восточнорусским и западнорусским книжными языками. Так, например, князь Курбский6, выходец из Москвы, принимал деятельное участие в западнорусской литературе наряду с князем Острожским, конечно, приспособляясь к нормам местного книжного языка. “Церковнославянская грамматика” западноруса Мелетия Смотрицкого (Вильна, 1619) “Катехизис” Лаврентия Зизания и “Краткое исповедание веры” (Киев, 1645) были переизданы в Москве вскоре после появления оригиналов в пределах Западной Руси и пользовались широким распространением на востоке не только в XVII веке, но и в XVIII веке. Киевские ученые Епифаний Славинецкий, Симеон Полоцкий, Дмитрий Ростовский, Стефан Яворский, Феофан Прокопович, Гавриил Бужинский7, Симеон Кохановский работали в области литературы в Москве с не меньшим успехом, чем в Киеве, и содействовали перенесению в Москву не только западнорусской учености, но также и некоторых особенностей западнорусского книжного языка.

Новый период в развитии русского образованного языка (XVIII—XIX века) ознаменовался прежде всего слиянием западнорусского языка с восточнорусским в один общерусский язык. Это слияние последовало непосредственно за политическим соединением Малороссии с Московским царством. Затем, с петровской эпохи, постепенно прекратился старый книжный дуализм в пределах русского государства: язык деловой (грамот, актов, статейных списков, судебников и проч.), пропитанный элементами народных говоров, мало-помалу сливается со славянорусским, захватывая вместе с тем всю область не только государственной и общественной, но и литературной жизни. Дальнейший процесс развития русского образованного языка, завершившийся выработкой того типа его, какой наблюдается в настоящее время, состоял в том, что, благодаря замечательной литературной деятельности Ломоносова, Карамзина, Крылова, Пушкина и многочисленных их последователей, церковнославянские элементы отошли на задний план, уступив свое место стихиям живой народной речи. Совершенно естественно, что в силу исторических и политических условий великорусское наречие (преимущественно московский его говор) заняло первенствующее положение в новорусском образованном языке, определив его тип главнейше в звуковом отношении. Так всегда бывает при образовании литературных языков: одно наречие или говор вследствие чисто внешних причин возвышается над другими, получает над ними гегемонию и составляет фон возникающего литературного языка. Но, помимо основной великорусской стихии, наш образованный язык принял в себя немало стихий из малорусских и белорусских говоров. Передатчиками этих стихий, помимо уже раньше полученного наследия, были многочисленные ученые и поэты — выходцы из Западной Руси, писавшие на том же книжном языке, средоточием которого была Москва и вообще Восточная Русь. Так, для XVIII века достаточно назвать: духовных писателей Амвросия Юшкевича, Кирилла Флоринского8, Анастасия Братановского, Иоанна Леванду9, проповедника и историка Георгия Конисского, путешественника Василия Григоровича-Барского10, поэта Ипполита Богдановича11; для XIX столетия: Гнедича, Гоголя, С. Глинку, Гребенку, Некрасова, Костомарова, Гр. Данилевского, Вс. Крестовского, Марко Вовчка, Мордовцева и многих других. Таким образом, современный русский литературный и образованный язык нужно считать плодом многовековой культурной работы передовых людей всего русского народа. Он создан общими усилиями всех его ветвей и потому составляет для всех их одинаково драгоценное достояние*.

Некоторые галицкие ученые и публицисты и наши украинофилы держатся иного взгляда на происхождение общерусского образованного языка; отрицая в нем присутствие разнородных диалектических стихий, они считают этот язык специально “великорусским”. К сторонникам последнего мнения принадлежит и г-н К. Михальчук, выступивший с резким осуждением вышеуказанной точки зрения, сжато изложенной уже в первой моей статье (в “Университетских известиях”). В своих доводах, направленных против меня, он ссылается, помимо гимназических учебников, главнейше на суждение профессора А. И. Соболевского, который в своем “очерке русской диалектологии”, характеризуя южновеликорусское, или акающее, поднаречие, между прочим, говорит следующее: “Перед нами тот говор, который употребляем мы сами, который слышится у всех сколько-нибудь образованных людей во всей России и который может быть назван литературным или общерусским языком. Центр и родина его — Москва; здесь у местных уроженцев он является в наибольшей чистоте”. Но это суждение профессора А. И. Соболевского, очевидно, не имеет того смысла, какой видит в нем г-н К. Михальчук. Оно указывает лишь на особенную близость московского говора к общерусскому образованному языку, а отнюдь не на полное тождество этого говора с литературным языком. Это ясно видно из следующего места труда профессора Соболевского, которое также приводит г-н К. Михальчук: “Московский простонародный и подмосковный говор никаких звуковых особенностей не имеет, и главное отличие его от литературного говора — в формах и словарном материале, которые хотя и известны образованным людям, но считаются вульгаризмами”. Следовательно, профессор А. И. Соболевский отмечает в русском образованном языке присутствие элементов московского говора как господствующей стихии. Но ведь и я не только не отрицал этой общеизвестной истины, а, напротив, прямо указывал на великорусский фон нашего литературного языка, когда (на страницах “Университетских известий”) писал, что “великорусская стихия занимает в нем первенствующее, но не исключительное место”.

Я уверен, что ни профессор А. И. Соболевский, и никакой другой ученый, вдумывавшийся в вопрос о составе общерусского образованного языка, его возникновении и развитии, не будет возражать против следующих выставленных мною положений:

1) современный общерусский литературный язык далеко не вполне тождествен с великорусским наречием или одним из его говоров;

2) язык этот представляет собой организм, довольно сложный по диалектическим и историческим наслоениям;

3) великорусское наречие или, точнее, московский говор составляет в общерусском образованном языке господствующую стихию, определившую его тип преимущественно в звуковом отношении;

4) кроме преобладающей великорусской стихии, в общерусском образованном языке участвуют стихии малорусская и белорусская (преимущественно в лексике);

5) церковнославянский язык имел огромное влияние на развитие общерусского литературного языка в грамматическом и лексическом отношениях, так что церковнославянская стихия и теперь занимает в нем довольно видное место;

6) большие образованные языки Западной Европы (особенно французский и немецкий) также имели некоторое влияние на лексический состав общерусского литературного языка.

Доказывать верность всех этих положений путем анализа самого литературного языка, и в частности, определять удельный вес вошедших в него стихий малорусской и белорусской — едва ли удобно в настоящем труде общего характера. Зато, кажется, будет вполне уместно указать здесь, что изложенный выше взгляд на образование общерусского литературного языка находится в полном согласии с мнениями, высказанными по тому же вопросу двумя нашими известными славистами. Профессор В. И. Ламанский в своей замечательной работе “Национальности итальянская и славянская в политическом и литературном отношениях” (Отечественные записки. 1864, ноябрь. С. 187), выражая свое несочувствие “тем великорусским патриотам, которые позволяют себе нападки на все попытки малорусских писателей”, между прочим говорит: “В этом отношении они поступают очень неблагоразумно и неосторожно, поддерживая ложную мысль о нашем литературном языке, как будто он есть чисто великорусский. По своему происхождению и образованию он есть общее достояние Великой, Малой и Белой Руси”.

Профессор А. С. Будилович, сам специально работавший над историей русского и других славянских языков, утверждает, что “взаимодействие всех областных разноречий в выработке нашего образованного языка составляет важное его преимущество перед другими, имеющими более узкую диалектическую почву” (Общеславянский язык в ряду других общих языков древней и новой Европы. Варшава, 1892. Т. II. С. 250). Тот же ученый пишет: “Правда, количество вкладов в общий язык, сделанных с XVIII века разноречиями великорусскими, несравненно больше, чем со стороны разноречий малорусских, благодаря чему и самый тип нашего языка значительно ближе к первым, чем к последним. Но эта близость не доходит до тождества и не исключает важности услуг, оказанных общему языку белорусами и малорусами. Они имеют вследствие того полное право называть этот язык плодом и своих усилий на поприще общественно-литературном” (там же).

Наконец, в заключение сошлюсь еще на любопытное мнение покойного львовского профессора Е. Огоновского, пользующегося большим авторитетом у галицких и наших украинофилов. В своем сочинении “Studien auf dem Gebiete der ruthenischen Sprache” (Lemberg, 1880) он отстаивает мысль, что “лексический и грамматический материал русинского (то есть малорусского) языка был в XVIII и XIX столетиях так поглощен московским наречием, что новый язык принял даже атрибут русского”; и затем, варьируя это положение на разные лады, утверждает, что “богатые запасы языка малорусской нации в течение двух последних столетий были систематически эксплуатируемы в пользу московского наречия”, что “нынешний русский язык произошел из смеси московского наречия, русинского (то есть малорусского) и церковнославянского” и что “великорусский язык могущественно развился на счет малорусского”*.

Конечно, во всех этих суждениях немало странных преувеличений; тем не менее засвидетельствование со стороны малорусского ученого-филолога факта присутствия элементов малорусской речи (притом в широком объеме) в общерусском литературном языке представляет собою явление, столь же характерное, сколь поучительное для тех, кому хочется во что бы ни стало объявить наш образованный язык за специально великорусский.

Итак, твердо держась почвы несомненных фактов и бесспорных научных выводов, едва ли можно допустить малейшее сомнение в том, что общерусский литературный и образованный язык создан общими усилиями великорусов, малорусов и белорусов и составляет общее достояние всего русского народа.



содержание >>              часть 1 >>              часть 3 >>              ссылки >>