http://russian.kiev.ua/books/florinsky/separatism/separatism1.shtml

Т.Д. ФЛОРИНСКИЙ:
"Малорусский язык и “украiнсько-руський” литературный сепаратизм"

I
Что такое малорусская речь?

Точнее этот вопрос может быть поставлен в такой форме: какое место занимает малорусский язык среди многочисленных языков и наречий славянского племени и, в частности, в каком отношении он находится к простонародным русским наречиям, великорусскому и белорусскому, и к общерусскому литературному языку? Вполне определенный, категорический ответ на этот вопрос представляет интерес не только с научной точки зрения, но и с практической, житейской, так как степенью большей или меньшей самостоятельности и обособленности данного языка (наречия) среди других родственных языков естественно обусловливается большая или меньшая необходимость развития отдельной литературы на этом языке, а также тот или иной объем и характер самой литературы. Один из моих критиков, В. П. Науменко, не признает большого значения за выводами филологической науки при решении вопроса о литературном языке. Он указывает, что “история жизни народов не очень-то считается с установленной филологами теорией языков и наречий и, что помимо филологии, при решении вопроса о праве на книжный язык нужно считаться с другими науками — социальными”. Я готов признать это замечание в известной степени справедливым и в своем месте остановлюсь на нем подробнее, но все же полагаю, что выводы филологии в данном вопросе, несомненно, имеют важное значение, так как признаю бесспорным то положение, что два наиболее близких между собою языка или наречия, принадлежащих к одной диалектической группе, представляют меньше внутренних оснований для превращения каждого из них в особый литературный язык, чем два языка или наречия, менее близких между собой и принадлежащих к двум различным диалектическим группам. Верность этого положения признают и защитники прав малорусского языка (наречия) на книжную обработку; начиная с известного профессора Е. Огоновского, они усердно ищут в филологии доказательств в пользу отстаиваемой ими отдельности и обособленности малорусского языка в семье славянских языков. Сам господин редактор “Киевской старины” нашел возможным и полезным дать на страницах редактируемого им журнала место статье г-на Михальчука, посвященной рассмотрению спорного вопроса главным образом с филологической точки зрения. Таким образом, и мне приходится начать с выводов филологии. Какой же ответ дает современная наука на поставленный выше вопрос о малорусском языке?

Да именно тот, какой уже был приведен в моей заметке на статью д-ра Ивана Франко: “Малорусский язык есть не более как одно из наречий русского языка, или, другими словами, он составляет одно целое с другими русскими наречиями”. Выражусь теперь еще точнее: малорусский язык (наречие) наряду с великорусским и белорусским народными наречиями и общерусским литературным языком принадлежит к одной русской диалектической группе, которая лишь в полном своем составе может быть противопоставлена другим славянским диалектическим группам соответствующего объема, как-то: польской, чешской, болгарской, сербохорватской, словенской и другим. Тесная внутренняя связь и близкое родство между малорусским языком, с одной стороны, и великорусским, белорусским и общерусским литературным языками — с другой, настолько очевидны, что выделение малорусского из русской диалектической группы в какую-либо особую группу в такой же степени немыслимо, в какой немыслимо и выделение, например, великопольского, силезского и мазурского наречий из польской диалектической группы, или моравского наречия — из чешской диалектической группы, или рупаланского наречия из болгарской диалектической группы. В полном соответствии с этими выводами сравнительного славянского языкознания находится и не подлежащее спору основное положение славянской этнографии, на которое я также уже ссылался в упомянутой выше статье: “Малорусы в этнографическом отношении представляют не самостоятельную славянскую особь (в противоположность, например, чехам, полякам, болгарам или сербохорватам), а лишь разновидность той обширной славянской особи, которая именуется русским народом. В состав ее входят наряду с малорусами великорусы и белорусы. В частных сторонах и явлениях своей жизни, в языке, быте, народном характере и исторической судьбе малорусы представляют немало своеобразных особенностей, но при всем том они всегда были и остаются частью одного целого — русского народа”. Факт целости и единства русских наречий в смысле принадлежности их к одной диалектической группе считается в современной науке истиной, не требующей доказательств. В подтверждение справедливости данной мысли достаточно указать, что в научное понятие “русский язык” наряду с великорусским и белорусским наречиями и общерусским литературным языком непременно входит и малорусское наречие (язык), подобно тому как понятие “русский народ” не только в житейском словоупотреблении, но и в научном смысле обнимает не одних великорусов и белорусов, но непременно и малорусов. Так, научная история русского языка в трудах авторитетнейших представителей славянского и русского языкознания — И. И. Срезневского, А. А. Потебни, М. А. Колосова1, А. П. Соболевского, И. В. Ягича, А. А. Шахматова и других — имеет своим предметом исследование судеб не только книжного русского языка, но и простонародных наречий — великорусского, белорусского и малорусского — с их разнообразными говорами. Под русской диалектологией разумеется тот отдел русского языкознания, который ведает систематическое изучение всех русских наречий и говоров, и в том числе непременно малорусских. Подобным образом и русская этнография, по определению А. Н. Пыпина, “обнимает не только великорусскую и белорусскую этнографию, но и малорусскую”. Тот же ученый рассматривает малорусскую литературу Южной Руси, Галиции и Буковины как частную литературу русского языка (История славянских литератур. Т. 1).

Для большей ясности сказанного привожу несколько выдержек из сочинений выдающихся исследователей русского языка. И. И. Срезневский, известный знаток не только русского языка, но и прочих славянских языков и наречий, в замечательнейшем своем сочинении “Мысли об истории русского языка и других славянских наречий” (СПб., 1889. С. 34—35), между прочим, говорит следующее о русском языке и его наречиях: “Давни, но не испоконни черты, отделяющие одно от другого наречия северное и южное — великорусское и малорусское; не столь уже давни черты, разрознившие на севере наречия восточное — собственно великорусское — и западное — белорусское, а на юге наречия восточное — собственно малорусское — и западное — русинское, карпатское; еще новее черты отличия говоров местных, на которые развилось каждое из наречий русских. Конечно, все эти наречия и говоры остаются до сих пор только оттенками одного и того же наречия и нимало не нарушают своим несходством единства русского языка и народа. Их несходство вовсе не так велико, как может показаться тому, кто не обращал внимания на разнообразие местных говоров в других языках и наречиях, например в языке итальянском, французском, английском, немецком, в наречии хорутанском, словацком, серболужицком, польском”.

Глубочайший исследователь русского языка на почве сравнительного славянского языкознания А. А. Потебня, всегда относившийся с горячим сочувствием к малорусскому языку (наречию), в одном из своих сочинений пишет: “Русский язык, в смысле совокупности русских наречий, есть отвлечение; но, возводя теперешние русские наречия к их древнейшим признакам, находим, что в основании этих наречий лежит один, конкретный, нераздробленный язык, уже отличный от других славянских... Раздробление этого языка на наречия началось многим раньше XII века, потому что в начале XIII века находим уже несомненные следы разделения самого великорусского наречия на северовеликорусское и южновеликорусское, и такое разделение необходимо предполагает уже и существование малорусского, которое более отличается от каждого из великорусских, чем эти последние — друг от друга” (Два исследования о звуках русского языка. С. 138).

П. И. Житецкий, в своем исследовании об истории звуков малорусского языка пришедший к выводу, что “главные черты малорусского вокализма в XII—XIII столетиях вполне обнаружились”, делает такое заключение об общем происхождении русских наречий: “Так органически, из первобытной почвы русского праязыка выросло малорусское наречие с древнейшим своим говором — северным, от которого к концу киевской эпохи и в первые годы татарщины на юге отделились говоры галицкий и волынский. Тот же процесс образования мы должны допустить и для великорусского наречия” (Очерк звуковой истории малорусского наречия. Киев, 1876. С. 264).

М. А. Колосов в своем “Обзоре звуковых и формальных особенностей народного русского языка” приводит данные из области великорусского, белорусского и малорусского наречий и, между прочим, пишет: “Вне всякого сомнения стоит та научная истина, что русский язык представлял некогда единую цельную лингвистическую особь”, которая впоследствии распалась на три наречия: великорусское, белорусское и малорусское.

Профессор А. И. Соболевский, авторитетнейший среди современных исследователей русского языка, снискавший себе почетную известность в славянском ученом мире своими замечательными систематическими обзорами истории русского языка и русской диалектологии, такими чертами характеризует целость и единство русских наречий: “Русский народ как в антропологическом, так и в лингвистическом отношениях представляет единое целое. История русского языка, отличающегося вообще значительным консерватизмом (сравните историю языков чешского и болгарского), за много веков не дала ничего такого, что разрушило бы единство русского языка. Он делился на говоры издавна, с тех времен, когда у нас еще не существовало никакой письменности; он делится на наречия и говоры теперь, подобно тому как делится на них всякий язык, имеющий сколько-нибудь значительную территорию; но эти наречия и говоры, имея друг от друга отличия в фонетике, морфологии и лексике, вместе с тем имеют такое множество общих черт, что русский тип языка вполне сохраняется в каждом из них; он выступает в них настолько ясно, что не может быть относительно ни одного из них вопроса, не следует ли его считать говором не русским, а, например, польским или словацким. Если есть полное основание видеть в современном русском языке один язык, то о единстве древнерусского языка, например XI века, когда различие между русскими говорами, как будет показано ниже, не было сколько-нибудь значительно, не может быть даже и вопроса. Вследствие этого мы излагаем не историю отдельных русских наречий и говоров, а историю всего русского языка” (Лекции по истории русского языка. 2-е изд. СПб., 1891. С. 1—2).

Академик А. А. Шахматов в своей новейшей, весьма ценной работе по вопросу об образовании русских наречий и русских народностей, между прочим, приходит к такому выводу: “Русский язык еще в доисторическое время распался на три группы говоров: севернорусскую, среднерусскую и южнорусскую. Среднерусская группа состояла из двух ветвей — западной и восточной; южнорусская группа делилась на две же ветви — северную и южную” (Журнал Министерства народного просвещения. 1899, апрель. С. 328).

Академик И. В. Ягич в самое недавнее время в своем журнале по славянской филологии высказал следующее категорическое суждение о взаимных отношениях русских наречий: “Что все русские наречия в отношении к прочим славянским языкам (кому не нравится выражение “наречие”, может заменить его словом “язык”, — в науке это второстепенное дело) составляют одно целое, отличающееся многими замечательными чертами внутреннего единства, это для языковедов не представляет спорного вопроса”* (Archiv für Slavische Philologie, 1898. Bd. ХХ. 1. 33).

Итак, в настоящее время не может быть никаких сомнений, никаких споров о том, какое место занимает малорусский язык (наречие) в семье славянских языков и наречий. Вопрос этот уже решен наукой достаточно ясно и определенно. Мое суждение о малорусском языке, высказанное в вышеупомянутой заметке о статье д-ра И. Франко, воспроизводит лишь общепризнанный в науке взгляд. Тем удивительнее для меня было встретить резкое осуждение этого взгляда на страницах такого солидного научного журнала, каким считается “Киевская старина”.

Г-н К. Михальчук в своей статье “Что такое малорусская (южнорусская) речь?”, направленной столько же против меня, сколько и против профессора С. К. Булича, дерзнувшего назвать малорусскую речь “наречием”, становится на одну точку зрения с некоторыми галицкими публицистами, которые, не считая нужным справляться с выводами славянского языкознания, не перестают твердить при каждом удобном и неудобном случае о полной “самостойности” и “отрубности” малорусского языка. С одной стороны, он оспаривает правильность моих вышеизложенных суждений о малорусском языке, с другой — противополагает им свои суждения, в которых проводит ту мысль, что малорусский язык занимает такое же самостоятельное место в семье славянских языков и наречий, какое занимают, например, польский и чешский языки в северо-западной группе или болгарский и сербохорватский — в юго-западной. По его представлению, взаимные отношения малорусского и великорусского наречий, предполагающих общее происхождение от одного посредствующего языка (восточнославянского), вполне соответствуют взаимным отношениям чешского и польского, восходящих к одному общему западнославянскому языку, или взаимным отношениям болгарского и сербохорватского, опять предполагающих существование общего южнославянского языка.

Что можно сказать по поводу возражений и рассуждений автора, занимающих значительное место в его статье? Очень немногое: и те и другие неосновательны и ненаучны.

Что касается возражений г-на Михальчука, направленных против меня, то они нисколько не колеблют высказанного мною общепринятого в науке положения, так как основаны на каком-то странном недоразумении, источник которого, по-видимому, лежит в недостаточном знакомстве автора с современным состоянием науки славянского языкознания, с новейшими ее данными и выводами, с ее терминологией, и в частности — с указанным выше решением рассматриваемого вопроса. Г-н Михальчук, очевидно, не вполне понял смысл моих суждений о малорусском языке, как не понял и вышеприведенного вполне ясного суждения академика Ягича о единстве русских наречий, и на почве этого непонимания и ведется им весь спор. Он начинает с длинного, довольно отвлеченного рассуждения об условном значении в лингвистике терминов “язык” и “наречие”, о допущенном мною будто бы неправильном толковании термина “наречие” и еще более неправильном применении его к малорусской речи. “Профессор Булич и профессор Флоринский, — говорит г-н Михальчук, — придают, очевидно, терминам “язык” и “наречие” совсем особое значение, понимая их, по-видимому, в известном безотносительном смысле и связывая с ними представления о двух каких-то безусловно неравных языковых величинах по самому существу их внутренней природы. По крайней мере, они требуют строгого различения этих терминов в случае применения их к той или иной языковой величине. В особенности они категорически настаивают на возможности применения одного лишь из этих терминов, именно термина “наречие”, к малорусской речи, считая и ненаучным, и незаконным присвоение ей термина “язык”” (Киевская старина. 1899, август. С. 137—138).

Не мое дело защищать здесь профессора Булича. Что же касается возводимых на меня обвинений, то не могу не признать их напраслиной. Термины “язык” и “наречие” я употребляю в чисто условном значении, то есть так, как считает нужным мой критик; именно я применяю безразлично тот и другой термин к одной и той же лингвистической особи, когда она рассматривается как таковая без отношения к другим сродным лингвистическим особям, причем не только не отнимаю у малорусской речи права именоваться языком, но, напротив, постоянно присваиваю ей этот термин; если же дело идет о выяснении взаимных отношений лингвистических особей, то оба термина имеют у меня более определенный смысл согласно установившимся требованиям лингвистической терминологии, то есть слово “язык” имеет родовое значение, “наречие” — видовое. Все это явствует как нельзя лучше из той моей фразы, против которой, собственно, и направлены возражения г-на Михальчука: “Малорусский язык есть не более как одно из наречий русского языка”. В данном случае термин “русский язык”, конечно, служит для обозначения родового понятия, как это видно из дальнейшего пояснения, следующего в моем тексте за приведенной фразой. В состав этого родового понятия входят видовые понятия, обозначаемые термином “наречие”. Другими словами, под именем русского языка в науке разумеется целая группа близкородственных диалектических единиц, которые естественно назвать русскими наречиями, а именно наречия великорусское, белорусское, малорусское и книжное общерусское (так называемый литературный общерусский язык — язык русской науки, литературы, общественной жизни и вместе с тем язык образованных классов русского общества). Таким образом, сущность дела не в наименовании малорусской речи языком или наречием, а в признании близкого родства с прочими русскими наречиями и принадлежности ее вместе со всеми ними к одной общей диалектической группе, что делает невозможным противоположение малорусского языка (как разновидности или ветви более крупной лингвистической особи) другим таким же крупным лингвистическим особям: языку чешскому, болгарскому и т. д. Такой именно смысл имеет и нижеследующая моя фраза, повергшая г-на К. Михальчука в крайнее недоумение и негодование: “Старое мнение Миклошича, отводившее малорусскому языку самостоятельное место в ряду других славянских языков, в настоящее время не выдерживает критики”. Действительно, в списке славянских языков, понимая этот термин в смысле родовых языковых категорий, малорусская речь не занимает какого-либо особого или самостоятельного места наряду с языками польским, чешским, серболужицким, болгарским и другими, а входит в состав той категории, которая носит название русского языка. Вот этой точки зрения не хочет или не умеет понять мой критик.

Такое же недоумение вызывает и дальнейшее, столь же мало основательное обвинение, возводимое на меня г-ном Михальчуком. К удивлению моему, господин критик говорит следующее (с. 156): “Между тем профессор Флоринский, говоря в назидание д-ру Франко, что будто бы новейшие филологи, а главным образом академик Ягич, “считают бесспорным положение, что малорусский язык составляет одно целое с другими русскими наречиями”, понимает, если не ошибаемся, данное положение в том смысле, что все русские наречия представляют чуть ли не полное конкретное и индивидуальное тождество”. Смею уверить г-на Михальчука, что он действительно “ошибается”, так как мне никогда и в голову не приходила приписываемая мне странная мысль “о полном конкретном и индивидуальном тождестве всех русских наречий”. Я всегда признавал и признаю, что малорусское наречие (язык) многими весьма любопытными особенностями отличается от других русских наречий, чем, собственно, и определяется существование его как особой разновидности или ветви русского языка; признаю и то, что малорусское наречие не менее древне, чем великорусское, и что вообще происхождение диалектических различий в русском языке относится к глубокой древности; но в то же время (вместе со всеми новейшими авторитетными исследователями) полагаю, что как эти частные отличия, так и древность некоторых из них отнюдь не мешают признанию единства и целости всех русских наречий. Единство это я представляю себе в том виде, как представляет его себе и академик Ягич, мнения которого также никак не может понять г-н Михальчук: оно выражается в существовании большого количества характерных фонетических и морфологических признаков (не говоря уже об общих лексических и синтаксических особенностях), одинаково свойственных всем русским наречиям. Итак, возражения господина критика не затрагивают сущности разбираемого вопроса и лишь свидетельствуют, по собственному его признанию, о непонимании им точки зрения на предмет, выраженной в моей статье и находящейся в полном согласии с выводами современной науки.

Причину такого странного непонимания дела г-ном Михальчуком, без сомнения, следует видеть в том, что в данном вопросе он стоит на своей точке зрения и твердо держится своего особого вышеуказанного мнения об “отдельности” и “самостоятельности” малорусского языка. Для выяснения спора автору, конечно, следовало бы не ограничиваться критикой отвергаемого научного положения, а заняться более подробным обоснованием противопоставляемого им другого мнения. К сожалению, в данной статье г-на Михальчука этого не видно. Никаких новых доводов и веских соображений в пользу указываемого им обособленного или самостоятельного положения малорусского языка в семье славянских языков он не приводит, да и мнение свое об этом высказывает вскользь, очевидно, считая только это мнение действительно научным, а положение о единстве русских наречий, блестяще доказанное Срезневским, Потебней, Соболевским и Ягичем, — чем-то еретическим, далеким от истины. Однако о степени научной ценности собственного взгляда г-на Михальчука можно судить уже по тому, что в основании его лежит устаревшая теперь гипотеза А. Шлейхера2, на основании которой он представляет себе происхождение и взаимное отношение славянских языков в виде родословного дерева. “Да, — говорит он, — в науке принято считать установленным, что не только в общерусском, но и в общезападнославянском и в общеюжнославянском языках диалектические разновидности появились лишь после отделения этих общих языков от праславянского языка”. Автор, по-видимому, и не догадывается, что современная наука в лице выдающихся ее представителей уже отвергла тезис Шлейхеровой теории о посредствующих общих языках (Grundsprache), в частности, считает недоказанным существование когда-либо общезападнославянского и общеюжнославянского языков и признает (согласно гипотезе Иоганна Шмидта3) более достоверным предположение о происхождении всех крупных лингвистических особей, то есть языков русского, польского, чешского, болгарского и других, непосредственно из славянского праязыка. При последнем взгляде на дело, конечно, теряют значение указываемые г-ном Михальчуком аналогии между великорусским и малорусским наречиями (как ветвями общего восточнославянского языка), с одной стороны, и чешским, польским, серболужицким (как разновидностями мнимого общезападнославянского языка) или болгарским, сербохорватским, славянским (как разновидностями мнимого общеюжнославянского языка) — с другой.

К тому же современное сравнительное изучение славянских языков бесповоротно выяснило, что, помимо всего прочего, расстояние между отдельными языками как западной, так и южной группы неизмеримо дальше, чем между великорусским и малорусским наречиями. Взгляд, которого держится г-н Михальчук на отношение малорусского языка к другим славянским языкам, в настоящее время является странным анахронизмом. Старые представители этого взгляда, ныне уже покойные профессора Ф. Миклошич и Е. Огоновский, в данном вопросе не должны служить авторитетами для новейших исследователей. Ф. Миклошич, разделивший в своей “Сравнительной грамматике” русский язык на два отдельных языка, в сущности, отнюдь не был глубоким знатоком ни истории русского языка, ни русской диалектологии. Довольно сказать, что в России он никогда не был и живой русской речи совсем не знал. Сверх того, Миклошич вообще не был непогрешим во многих своих суждениях и заключениях. В той же самой “Сравнительной грамматике” помимо раздвоения русского языка он выставил ряд общих положений, которые в настоящее время уже отвергнуты наукой. Таковы, например, его положения о полной отдельности хорватского языка от сербского, о наибольшей близости белорусского наречия к малорусскому, а не к великорусскому и другие.

Что касается профессора Е. Огоновского, ученика Ф. Миклошича, то его общие суждения о взаимных отношениях русских наречий научная критика единодушно признала несостоятельными (см., например: Archiv für Slavische Philologie, 1898. Bd. XX. 1. 26—27; Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. III. С. 332 и след.).

Подвожу итоги всему рассуждению. Вопрос о месте малорусской речи в научной классификации славянских языков нужно считать окончательно решенным. Малорусская речь, называть ли ее языком или наречием, составляет со всеми прочими русскими наречиями нечто единое и целое, то есть принадлежит вместе с великорусским, белорусским и общерусским литературными наречиями к одной диалектической группе, обозначаемой термином “русский язык”. Мнение, признающее самостоятельность и отдельность малорусского наречия и отводящее ему в семье славянских языков такое же место, какое занимают южные и западные языки, не имеет для себя прочной опоры в современной науке. Таким образом, при обосновании права малорусского языка на широкую книжную обработку всякие ссылки на аналогии чешского, польского или сербохорватского языка нужно считать неправильными и неуместными. Защитники этого права должны раз навсегда отказаться от надежды получить какую-либо поддержку своим стремлениям от сравнительного славянского языкознания. Выводы этой науки скорее против них, чем за них.


содержание >>              вступление >>              часть 2 >>              ссылки >>